«Охота и охотничье хозяйство», № 8 1998 г.
ГОНЧАТНИКИ
На полевых испытаниях в конце пятидесятых — начале шестидесятых годов мы, любители гончих, собирались в Губино, а позже в Поповке, Пласкинино погонять по брызгам, послушать собачек. Кажется, это было недавно, в подмосковных лесах звенела чарующая музыка гона. А сейчас среди нас нет Н. П. Пахомова, В.И.Казанского, А.П.Марина, И. А. Нефедова, Б. Н. Арманда, В. П. Хлебникова, Г. Т. Барышникова, Б. В. Дмитриева, М. А. Сергеева, В. Ф. Кошкодаева... многих-многих прославленных знатоков русской охоты. Все они были неповторимы в своей доброте, твердом и верном слове. Я видел их в поле, на выставке и старался понять, в чем их сила. А красота их была в кровном родстве с прекрасным и далеким прошлым. Все они были влюблены в собак, лес, Россию, глубоко уважали ее великих предков: Аксакова, Дриянского, Сабанеева, Ламовского, Глебова, Вакселя, Кишенского, Живаго...
Они были дружны и даже беззаботны в своем порой несознательном охотничьем родстве, вместе им было весело и радостно сознавать, что все они дети одной Родины. С широким полем, со свежим благоухающим лесом и простором русских далей, с розовеющими облаками у них было кровное охотничье родство. Я с восторгом смотрел на В. И. Казанского, Н. П. Пахомова, А. П. Марина, ловил каждое их слово и думал: «Как заманчиво быть охотником, да еще экспертом, любить собак, лес, поля, березовые рощи, дышать свежим ароматом цветущих трав».
Иногда я чувствовал, что мне не понять до конца, в чем же была их дивная красота?.. Они говорили с той непосредственностью, а порой и детской наивностью, которая была свойственна только их таланту и беззаветной любви к собакам.
Вспоминается мне подмосковная деревушка Поповка, там был наш охотничий домик. Заманчиво было вечером покинуть шумную Москву и вместе с Браушкиным, Брикошиным, Пятаковым уехать в Поповку с гончими на полевые испытания или просто послушать гончих. Мы шли широким полем, а над головой просторное голубое небо, звонко заливались жаворонки, радуясь свободе, свету и теплу. Запахи ароматов тихого вечера, алеющие закаты в легкой туманной дымке над Поповкой, радость теплых, удивительно волнующих встреч с друзьями — никогда не уйти этому из моей памяти. И как все это рассказать людям и возбудить в них великую страсть, которая владела нами с детства. Как заставить людей в прокуренных душных комнатах поверить в целебную силу нашей охотничьей страсти...
И вот я снова в Поповке. У калитки стоит дружная «егерская» команда из экспертов: Лидум, Луконин, Назаров. Они собрались в нагонку послушать голоса. У Лидума на сворке приметистые гончие; Узнай, Метель, Узнайка по второму полю и знаменитая осенистая чемпионка Вьюга. Впервые я буду слушать стайку гончих. У Браушкина на сворке англо-русский выжлец Дунай с необыкновенно чудным голосом-заревом. Удивительно волнующая была картина. Гончие на крепких ногах крутили гонами (хвостами), скулили и просились в поле.
Шумной компанией покидали Поповку. Вот прошли глинистый пруд и — чудо-картина в широком поле. Над горизонтом пылает закат, а вдали, словно задумавшись, стоит вековой лес. Стелется тропа, для гона хороша. А закат все разгорался, все сильнее наливался синью. Холодно и росно. Гончие тянут на сворке и просятся в поле, в полаз. Жизнь казалась еще краше, еще прекрасней. Напускали стайку русских гончих Лидума. Он подавал команду «стоять», размыкал смычки и азартно бодрил, порскал, азартил собак: «Давай, Юга! Добудь! Добудь, Милая! Ай, ай, ють!» Гончие скрылись в глубоком полазе. Вдруг одна прихватила, отозвалась — это Юшка (Вьюга), так Адольф Карлович мило звал свою любимицу Вьюгу. Разом подвалили Узнайка, Метель, Узнай, и полились сплошные рыдания. Помкнули! С каким восхищением слушал я гон знаменитых на всю Россию гончаков! Даже во сне я грезил гончими. Мне и сейчас кажется, когда с той поры прошло больше тридцати лет, что я слышу пристально заркий гон и тихий шепот Лидума: «Это Юшка, а это Метелка, во — Узнай переда забрал». Как описать ту неуемную жгучую страсть, которая заполняла и всецело владела нами! Я чувствовал, как пульсировала кровь в моем юном сердце. Мое перо бессильно. Это нужно было видеть и пережить. Первый раз я слушал музыку стайки гончих. Но эта была только прелюдия. В сторонке стоял Браушкин. Его осенистый Дунай скулил и рвался со сворки. Мы дружно просили: «Вась, пусти выжлочка». Вот тут-то и услышал я голос, которого не забыть мне вовеки. Мигом пахнул мимо нас Дунай, верно стек гонный след, забрал переда и завопил, зачастил сплошными воплями. Стайку гончих Лидума стало почти не слышно. Подобно пучине или органу, Дунай гнал истошными, душераздирающими воплями, и лишь изредка пробивались тонкие голоса других гончих. Я видел, как Браушкин смахнул слезу, его бил озноб. Такого оцепенения никто из нас не испытывал прежде. Мы были в жутком волнении. Эти чувства я не могу передать.
На мгновение гон обрывался. На минуту в лес, на поля приходила тишина. И снова стая справляла скол, и снова лилась чарующая мелодия гона из пяти голосов, то заунывная, то вдруг веселая, порой даже такая раздольная песня, что дух захватывало. Так мелодичен и музыкален был гон. «Варом варила» стая. Пора снимать гончих. Слышались звонкие покрики, звуки рогов. В темном лесу еще долго трубили рога, слышались наклики охотников, и наконец, сняв собак с гона, вся наша дружная, шумная компания вваливалась в дом. О сне никто и не думал. Садились за стол. Чудная была картина. Все возбуждены до предела, без конца говорят, перебивая друг друга. Радость встреч была всеобщей. А если удавалось заснуть часок, то считай за счастье, но и во сне мелькают собаки и сквозь сладкую дрему слышатся смех и шутки. Это ночью приехали самые маститые гон-чатники-знатоки — М. А. Сергеев и его друг А. Г. Рыбин. Они впервые должны были судить мою англо-русскую гончую Скрипку. Память навсегда уберегла эти незабываемые минуты. Я благодарю судьбу, что она подарила мне теплую и волнующую радость встреч с истинно русскими знатоками нашей любимой охоты, какими были М. А. Сергеев, А. К. Лидум, А. Г. Рыбин. Никогда и нигде не меркнут добрые чувства ко всему прекрасному, что так щедро дарила охота.
Гончие, ружья, книги, чучела птиц и зверей всегда возвращали меня в чарующий мир охоты и природы. Я благодарен охотникам-гончатникам, что они там, в Поповке, приняли меня в свою дружную семью. Много я пережег пороху и рассыпал дроби, но никогда не забыть мне, как ранним росным утром уходили на полевые и на сворке у меня бежала моя первоосенница гончая Скрипка. Помню раннее утро весной, живые запахи ароматов, широкое поле и сказочный лес в легкой дымке — как заставить людей поверить в это магическое действие на человека чарующей музыки гона. После целого дня скитаний по лесам и болотам ноги, как каменные, тянут к земле.
В поповском лесу я слышал знаменитых гонцов-чемпионов с дипломами первой степени. Помню русскую гончую Сказку Пятова с необыкновенно музыкальным, доносчивым и ярким голосом, англо-русского гончего-чемпиона Соловья Сорокина-Лапина с удивительно «страшной» вязкостью и нестомчивостью, не забыть мне и знаменитую Чайку С. П. Мололина — лучшего в Губине егеря, натасчика и заводчика.
В Поповке жили по нескольку дней. Здесь я видел наших заслуженных экспертов В. А. Портнова, А. И. Луконина, К. А. Маркова. Жаль, что среди нас уже не было Василия Федоровича Хлебникова; от него веяло русской стариной, и одевался он всегда чисто, по-охотничьи, в казакин, а на голове барашковая шапка. Он единственный из всех гончатников, который в мае 1945 года прошел на параде по Красной площади со своими гончими и оставил нам добрую память о таком славном прошлом русской охоты. Вместе с ним на параде шли наши милые женщины: Г. В. Зотова, В. А. Дроздова и В. К. Амелунг.
Из Поповки мы уезжали, унося с собой аромат весенних полей, память о добрых друзьях.
Удивительно влюбленными в русскую охоту были наши старики. Помню, у В. Ф. Кошкодаева в квартире, среди заграничной мебели и ковров, возле кровати лежала осенистая выжловка с щенками. Жена Кошкодаева, милая и заботливая Екатерина Ивановна, никак не хотела отпускать мужа на полевые испытания, требуя принести молоко щенкам. Владимир Филиппович вспоминал:
— Влетел я, значит, с бидоном в магазин, обогнав маленькую худенькую старушку, взял молоко и слышу, как продавец громовым голосом говорит: «Бабуся, а молоко все кончилось». — Побрела бабуся с пустыми руками. И до того мне стало жаль ее, думаю: и зачем я это обогнал старушку. Подумал-подумал и отдал ей молоко. Дома, конечно, сказал, что нет молока, ну а на полевые все одно — поехал. Удержу не знал в молодости. Страсть такая была, все одно — что море, что океан — все нипочем. Для охоты, для собак не было преград. Охотой жили, охотой грезили, собак любили пуще матери родной, — заключил старый охотник-гончатник.
И верно, они, старики, не знали удержу. Писатель, поэт, эксперт и охотник В. И. Казанский в свои восемьдесят уезжал на глухариные тока, что и молодому не по силам, лишь бы утолить страсть, увидеть, как заря настает в лесу, как все живое радуется весне.
И жизнь казалась нам, гончатникам, еще веселей, еще краше. С каким волнением, с каким нетерпением мы ждали очередного выходного дня, когда снова в Поповку.
Время неумолимо убегало все дальше и дальше. И вот я вижу себя в Пласкинине. Здесь не было среди нас наших именитых собаководов-экспертов Г. Т. Барышникова, А. М. Ламанова, А. К. Лидума, А. И. Луконина; веселого, доброго друга и эксперта, знаменитого врача В. Н. Любского; талантливого эксперта-кинолога И. А. Пятакова, моего первого наставника, но и в Пласкинине жить можно.
Помню полевые испытания в конце шестидесятых. Стояла жуткая жара, и гончие наши гоняли плохо. Тогда я впервые увидел здесь знаменитую на всю Россию, чемпиона Всесоюзных состязаний англо-русскую гончую Фишку братьев Муравьевых, которая в ту осень одна-единственная получила диплом на состязаниях, судимых нашим прославленным экспертом Ю. А. Нейманом.
В Пласкинине я застал И. А. Нефедова, Н. М. Назарова, Г. В. Богуша. Помню полевых победителей: Подымая—Кабанова, русских гончих Зажигая—Назарова, Альта —Полякова, Добывая— Кремнева, Аргона—Титова. В то время они блистали на всех полевых испытаниях. Только и были разговоры об этих великих гонцах. Это были имена!
Какой же неодолимой страстью и поистине великой любовью к охоте всю жизнь был заворожен Иван Алексеевич Нефедов, когда он, тяжелобольной, едва держась на ногах, с помощью друзей-гончатников пришел в последний раз в Краснопресненский парк в Москве на выставку охотничьих собак, чтобы еще разок взглянуть на своих милых, прекрасных гончих и навсегда унести с собой в могилу память о русской охоте. По его худому, бледному лицу текли слезы. Он навсегда расставался с гончими.
Б. МАРКОВ