ИСПОВЕДЬ ЭКСПЕРТА

Профессионализм эксперта-кинолога определяется качеством предоставляемых им отчетов о выставках и состязаниях. И сегодня можно с уверенностью сказать, что по качеству предоставленных отчетов тверскому кинологу, эксперту Всероссийской категории по гончим Виктору Петровичу Сипейкину, нет равных во всей России!

Виктор Петрович, из каких мест вы родом?

Я родился 18 ноября 1943 года в деревне Верханово Конаковского района тогда Калининской области, это недалеко от Дми. Мой отец, участник Отечественной войны, демобилизованный ввиду тяжелого ранения, был заядлым охотником. Он уже имел двух дочерей, которых, кстати, пытался пристрастить к охоте. Естественно, при первой возможности, а точнее, в пятилетнем возрасте, отец взял на тетеревиную охоту и меня.

В те послевоенные годы в наших лесах обитало множество тетеревов. Возможно, это объяснялось тем, что люди имели всего один выходной, и охо­титься было попросту некогда. Отец был единственным охотником в нашей деревне. Городские охотники появлялись у нас редко.

Так вот, отец показал мне тетеревов, сидевших вдали на жнивье. Он объяснил, что обойдет их лесом и встанет с противоположной стороны поля. Мне же вменялось в обязанность минут через 15 поднять птиц своим криком. Но я заорал от страха, лишь только отец скрылся из виду, и вспугнутые тетерева благополучно улетели.

Но в 12 лет я добыл своего первого тетерева из отцовского ружья. Позже мне доводилось добывать и лося, и кабана; но всем видам охоты предпочитаю охоту с гончими.

А когда в вашей жизни появились гончие собаки?

Также в детстве. Если отец мой держал гончих не всегда, то дядя Алексей Алексеевич Гуляев — постоянно. Он приезжал к нам в гости с двумя-тремя русскими либо пегими гончими. Лет в пять я увидел первого зайца, преследуемого гончими. Эта картина стоит у меня перед глазами до сих пор. Вернувшись из армии, я приобрел пер­вых собственных гончих. Собаки эти были без ро­дословной и оказались неудачными. Погоняют они зайца минут пять и бегут обратно. Я им: «Давай-давай», — они еще три минуты погоняют и вновь бросают. Как с насмешкой сказали мне встретившиеся охотники из соседней деревни, это не гончие, а «отгончие».

В последующие 35 лет у меня перебывало мно­го разных, в том числе и неплохих, гончих. Лучшей из них по работе, пожалуй, была русская гончая Забава из помета Флейты Н. П. Захарова. Правда, у нее был порок — неправильный прикус, в племенных целях использовать ее было нельзя. Флейта была вязкой и имела музыкальный, хватающий за душу голос. По отдаче голоса всегда можно было определить, далеко зверь или близко. По чутью и качеству гона Забаву, пожалуй, превосходил только русский выжлец Аскет, но по вязкости он ей уступал. Я получил его, когда ему не было трех лет, обычно он оставлял след зайца через 30-40 минут гона. Пришлось первое время ходить за его гоном с прутом в руках, но уже через месяц такой нагонки я знал, что, пока я не отстреляю зверя, он его не бросит. С ним наша компания выбила почти всех зайцев в округе, лис же он почти не гонял.

Порой гончие сами хватают зайца?

Да, но это не приветствуется. Высшей сте­пенью мастерства собаки считается умение загнать зверя. То есть у зайца от напряжения сводит мышцы, и он ложится. Стая может загнать и за 20 минут. Но, разумеется, все зависит от интенсивно­сти гона и состояния зверя. В большинстве случаев заяц во время гона успевает и поесть, и полежать. Кстати, как характер гона, так и получение диплома зависят не только от собаки, но и от поведения зай­ца. Если заяц хороший, то он выдержит час и более, обеспечив тем самым преследующей его собаке высокую степень диплома. Но если та же собака подняла маленького или слабенького зайчишку, который постоянно западает, она еле-еле натянет на диплом III степени либо не натянет вообще. Это кажется несправедливым, но ничего не поделаешь: рабочая собака все равно со временем получит диплом, нерабочая при правильном судействе — никогда. И это правильно, поскольку диплом — это допуск к племенному использованию, он является гарантией того, что потомство этой собаки тоже будет работать.

На собственном опыте я убедился, что гончих надо брать только от рабочих собак. Если хотя бы один из производителей был нерабочим, то нерабочими будут чаще всего и потомки. Если оба родителя рабочие, потомки гонять будут обязательно. Другой вопрос — одни удаются прекрасными работника­ми, другие же работают не совсем так, как тебе бы хотелось. Я с неважными гонцами без сожаления расставался, иначе будешь с ними мучиться всю жизнь. Многие в таких случаях надеются, что со­бака все же когда-то проявит себя, либо рабочие качества проявятся в потомстве. Чудес не бывает. Если собака сама не работает, то и потомство ее работать не будет. Поэтому надо дорожить рабочими собаками, не забывать получить от них потомство хотя бы для себя.

 Виктор Петрович, расскажите, как вы стали кинологом.

Мой сотрудник по работе в ЦКБ ТМ — это организация, связанная с вагоностроительным заводом, — Виктор Петрович Жавыркин помог мне приобрести породную собаку, упомянутую Флейту, а потом пригласил на заседание секции охотничьего собаководства, которой руководил тогда Ю. В. Полуйко. Юрий Васильевич предложил мне стажироваться, так я стал экспертом. Ю. В. Полуйко мне доверял, поэтому частенько посылал на те мероприятия, на которые был приглашен, но по каким-то причинам не мог поехать. Посещая выставки и состязания, я побывал в большинстве областных центров Европейской части России, где традиционно разводят гончих.

Судейская работа стала причиной того, что со своими собственными собаками я только охотился — ни на выставки, ни на испытания почти не выставлял. Ведь когда ведешь своих собак к вы­ставочным результатам, поневоле впоследствии отдаешь предпочтение их потомкам. Ну а если даже этого не происходит, то все равно у окружающих возникают подозрения, что ты своих собак как-то выделяешь. Тем не менее настоящий эксперт обя­зательно должен иметь личных собак. Есть даже такая поговорка: «Своя собачка научит». И воисти­ну лучше, чем своя собака, никто не научит понима­нию работы гончих. Когда ты сам ее наганиваешь, то видишь, как она прибавляет либо уже дошла до своего потолка. Начинаешь понимать, чего мож­но добиться от этой собаки. Только практическая охота делает эксперта настолько знающим, чтобы понять и собаку, и собаковода. И главное, надо уметь не обидеть собаковода и его собаку, потому что если человек ее держит, значит, он за что-то ее ценит. Эксперт же, один раз посмотрев на эту собаку, не сможет оценить ее полностью. Иной раз и свою собаку до конца не знаешь, и, казалось бы, у бесполезной гончей проявляются такие качества, которых ты раньше совершенно не замечал. Она показывает просто чудеса!

К сожалению, у нас немало экспертов-зазнаек, которые считают, что лишь они знают все, а другие ничего. Ничего подобного! Как правило, за­водчик знает не меньше. Просто мы, эксперты, должны засвидетельствовать то, что в этой собаке обнаружили.

Вы судите только гончих?

В основном да, но бывает всякое. Порой приезжаешь в какой-нибудь глухой уголок Тверской или другой губернии, где встречающие тебя местные собаководы говорят: «Это человек из Твери. Он все должен знать». Поставят тебе и легавых, и лаек, и норных, даже словацкого копова приходилось судить. Ну что же, думаю, больших ошибок я не сделал, поскольку литературу соответствующую читал и собак этих видел. А потом есть общие для всех собак требования к экстерьеру, чувство прекрасного.

Скажите как эксперт по гончим, порода сейчас идет на улучшение, либо, напротив, наблюдается спад каких-то качеств?

Порода, как и общество, не стоит на месте. Из того нового, что приобретает порода, еще во­прос, что хорошо, а что плохо.

Своих гончих мы получили из бывших помещичьих охот, где они работали в стае. Основная работа у них была островная. В стае не каждой собаке нужно хорошо работать. Достаточно, чтобы работали только две-три, все остальные должны их только поддерживать. Это и есть принцип стайной работы. Если собака будет работать очень хорошо, значит, она будет сама по себе. Такие чутьистые и вязкие собаки при стайной работе не нужны, и их убирают из стаи. Члены стаи должны хорошо гонять только до того момента, пока зверь не выйдет из острова в поле, где его ждут охотники с борзыми. Гончие же должны вернуться в лес, бросив след. Как видим, требования, которые предъявлялись к охотничьей собаке 100 лет назад, были совсем другие.

Сегодня мы требуем от собаки работы без по­мощи человека. Охотник стоит на предполагае­мом лазу зверя и ждет, когда собаки его приведут. Сейчас чем дольше гоняют собаки зверя, тем луч­ше, куда бы он ни пошел. Бывают собаки, которые в короткий зимний день гоняют одного и того же зверя от темна до темна.

После революции 1917 года традиции стайной охоты, оставшиеся нам от охотников-помещиков, какое-то время поддерживались государством и общественными организациями — содержались волкогонные стаи. Впоследствии стаи исчезли, а охотники имели одну-две гончих. Охоте с гончими способствовала национализация земли. Если помещик вынужден был охотиться только на собственных землях либо еще на землях соседа, если тот ему это разрешит, то в советское время до 50-х годов можно было охотиться практически везде. С 60-х годов охотничьи угодья уже разбили на участки. Однако если твой заяц ушел на соседний участок и был там тобою добыт, то самое страшное, что грозило нарушившему границу, — это штраф. Сейчас же ситуация меняется в худшую сторону. Нередко собак, ушедших в соседние частные владения, просто отстреливают. Поэтому в наше время стала очень важной позывистость гончих. Бывают непозывистые собаки: как ты ее ни зови, к хозяину она не подходит, даже если уже не гонит. Хозяин говорит: это потому, что она вязкая. Диплома за это не лишают, два балла за приездку я все равно ей должен дать. В нынешних условиях от позывистости нередко зависит жизнь этой собаки.

Так что понятие «что хорошо, а что плохо» размыто. Меняется общество, меняются понятия, меняются и собаки.

И еще. Если исходить из понятий простого охотника, безусловно, важен отбор по рабочим качествам, а не только по экстерьеру. Экстерьер второстепенен, он ценен тем, что с одного взгляда видна породность собаки, а значит, и заложенные в собаке свойства выполнять определенную работу, в данном случае гонять. Окончательный вывод невозможно сделать, не испытав собаку в поле.

Чем вы увлекаетесь помимо охоты?

Собиранием книг. Для того чтобы что-то знать и повышать свой уровень, необходимы кни­ги. Это книги об истории охоты либо так или ина­че связанные с охотой. Самая первая книга моей библиотеки — «Охота в Подмосковье», 1947 года издания, купленная еще отцом. Фактически по ней я учился читать. Есть книги более древние, дореволюционные, например «Охотничий календарь» Ануфриева. Некоторые экземпляры, хранящиеся в библиотеке, интересны и дороги мне именно благодаря истории своего появления. Так, однажды мне дали почитать «Першинскую охоту» Вальцова, которую мне хотелось иметь. Ксерокопирование тогда было недоступно, книгу эту я перепечатал на механической пишущей машинке. Кстати, в режимной организации, где я работал, уже была копировальная машина «Эра», но воспользоваться ею в личных целях было невозможно. Руководителем организации, в которой я работал, был Л. Д. Новиков, он тоже был охотником. Несколько раз мы были вместе с ним на коллективных охотах, поэтому он меня знал. Когда у меня появилась очередная заветная книга, я отправился к нему на прием: «Лев Дмитриевич, мне нужно скопировать книгу». Он отвечает: «Я не могу ничего сделать — существует инструкция. Ты напиши бумагу, что тебе для работы нужно размножить какой-либо документ. Я эту бумагу подпишу, ну а ты договоришься с девочками и сделаешь все, что тебе нужно». И действительно, бумага была подписана, девочки получили кулек конфет, а я — копию интересующих меня статей. Они и сейчас у меня хранятся.

А как складывалась ваша жизнь вне охотничьей тропы?

В 19 лет ушел в армию, служил под Горьким. В деревне тогда не выдавали паспортов, и, чтобы уйти оттуда, надо было поступить в институт. В качестве поощрения за отличную службу мне разрешили досрочно поступать в вуз — тогда был такой вид поощрения. Я направил запросы в Рязанский радиотехнический, в Нижегородский и Калининский политехнические институты. Ответы пришли: из одного института на имя Синейкина, из другого — Семейкина, и только в Калинине написали правильно — Сипейкин. Я решил: земляки меня понимают, и поехал поступать в Калинин.

После института работал в ЦКБ транспортного машиностроения при вагоностроительном заводе, потом во ВНИИГИС. Получил более 20 авторских свидетельств на изобретения. В настоящее время разрабатываю приборы для исследования скважин, которые применяются большей частью в Западной Сибири, но также в Поволжье, Казахстане, Туркменистане.

Женившись по окончании политехнического института на Тамаре Николаевне, имею двух сыновей. Их я тоже, как меня в свое время мой отец, брал на охоту, но охотником стал только старший сын Сергей.

Записал Борис Гуров.