«Охотничьи просторы», № 28 1970
ИСТОРИЯ ОДНОЙ ДРУЖБЫ
(И.С.Тургенев и семья Аксаковых)
Аксаковы, принадлежавшие к кругу передовых людей 40—50-х годов прошлого века, внимательно следили за всеми литературными явлениями. Они восторженно приветствовали «Вечера на хуторе близ Диканьки» никому не известного дотоле автора, укрывшегося под псевдонимом «Рудый Панько». Дружба с Гоголем связала Аксаковых впоследствии вплоть до кончины писателя.
То же безошибочное чутье позволило им угадать и замечательный талант Тургенева.
Старший сын Аксакова — Константин учился в Московском университете одновременно с Тургеневым, но в семье Аксаковых Тургенев не бывал. Знакомство, перешедшее затем в дружбу, состоялось позднее. Так, Сергей Тимофеевич в письме к сыну Ивану от 29 декабря 1849 года сообщал:
«На днях я познакомился с Тургеневым, и он мне очень понравился; может быть, его убеждения ложны или, по крайней мере, противны моим, но натура его добрая, простая».
Аксаковы, следя за литературой, конечно, были знакомы с первыми опытами Тургенева — стихотворениями, поэмами («Андрей», «Параша», «Помещик») и ранними рассказами. Однако все эти произведения оставили их равнодушными.
Но вот в январском номере некрасовского «Современника» за 1847 год появился в разделе «Смесь» набранный мелким шрифтом рассказ И. С. Тургенева «Хорь и Калиныч», имевший редакторский подзаголовок «Из записок охотника».
Рассказ этот сразу обратил на себя внимание двух передовых людей того времени — В. Г. Белинского и К. С. Аксакова. Константин Аксаков первым отметил это выдающееся произведение в своей рецензии на «Петербургский сборник» Некрасова, подписанной псевдонимом «Имрек». Нападая на первые литературные опыты Тургенева, и особенно на его поэму «Помещик», Аксаков сумел угадать недюжинное дарование, чувствовавшееся в этом небольшом рассказе.
«Мы должны указать,— писал он,— на появившийся в первом номере «Современника» превосходный рассказ Тургенева «Хорь и Калиныч». Вот что значит прикоснуться к земле и к народу: в миг дается сила! Пока г. Тургенев толковал о своих скучных любвях да разных апатиях, о своем эгоизме, все выходило вяло и бесталанно; но он прикоснулся к народу, прикоснулся к нему с участием и сочувствием — и посмотрите, как хорош его рассказ! Дай бог г. Тургеневу продолжать по этой дороге!»
Белинский тоже написал проникновенные строки о рассказе Тургенева:
«В нем автор зашел к народу с такой стороны, с какой до него никто еще не заходил» («Современник», 1848, № 1, «Взгляд на русскую литературу 1847 года»).
В 1852 году, после смерти Н. В. Гоголя, тяжело переживаемой семьей Аксаковых и Тургеневым, на страницах газеты «Московские ведомости» (№ 32) появилось два некролога Гоголю: письмо И. С. Тургенева из Петербурга и заметка С. Т. Аксакова.
По этому поводу 17 марта 1852 года Иван Аксаков писал Тургеневу:
«Ваша живая, прекрасная статья о Гоголе помещена в одном № со статьей моего отца. Это вышло очень кстати: этот дружный, согласный хор голосов двух разных поколений произвел на здешнюю публику особенное действие».
В нашем очерке мы предлагаем читателям ознакомиться с замечательными страницами переписки молодого Тургенева с пожилым Аксаковым и его сыновьями, которые вскрывают перед нами подлинную дружбу писателей, державшихся противоположных общественных мнений, но проникнутых друг к другу глубоким уважением и чувством искреннего восхищения перед творческими успехами друг друга.
Аксаковы ценили в Тургеневе писателя, который поднял свой голос в защиту крепостного крестьянина и увидел в нем не «рабочую силу», а прежде всего человека.
Напомним читателю уже приводившиеся нами знаменательные строки К. С. Аксакова, завершающие его рецензию на рассказ Тургенева «Хорь и Калиныч»: «Дай бог г. Тургеневу продолжать по этой дороге!»
Аксаковы со всей последовательностью приветствовали именно «эту дорогу» в творчестве Тургенева.
Так, в ноябре 1851 года, обращаясь к Тургеневу с просьбой прислать рассказ для подготавливаемого Аксаковыми к изданию тома «Московского сборника», Иван Аксаков писал:
«...какую статью — Вам не нужно сказывать, разумеется, не в роде «Провинциалки» (несмотря на все достоинство ее мелких черт), а больше в духе «Записок охотника».
В мае 1852 года он снова обратился к Тургеневу с просьбой:
«Послушайте: я продолжаю издание «Сборника». Второй том выходит к 1-му октября. Дайте, прошу Вас, статью. Мне непременно хочется, и теперь больше, чем когда-либо, чтобы Вы приняли участие в нашем честном издании <...>. Пришлите хоть безделицу, только, разумеется, не в роде «Трех встреч», а такую, которая бы подходила к «Сборнику».
Это настойчивое требование Ивана Аксакова, чтобы рассказ представлял общественный интерес, это нежелание получить для сборника нечто вроде «Провинциалки» или «Трех встреч», любопытно сравнить с отзывом Некрасова как раз о рассказе Тургенева «Три встречи».
Вот что писал 26 марта 1857 года Некрасов Тургеневу:
«<...> прошу тебя — перечти «Три встречи» — уйди в себя, в свою молодость, в любовь, в неопределенные и прекрасные по своему безумию порывы юности, в эту тоску без тоски — напиши что-нибудь этим тоном».
Революционный демократ Некрасов советовал Тургеневу заняться тематикой, заключенной в «Трех встречах», в то время как славянофил Иван Аксаков как от своего лица, так и от лица отца и брата требовал от Тургенева оставаться верным традициям «Записок охотника».
И Тургенев не обманул ожиданий Аксаковых: он прислал рассказ, написанный им во время ареста, на Съезжей, свой шедевр,— «Муму».
Аксаковы по достоинству оценили это антикрепостническое произведение Тургенева и дали в своих письмах развернутый, глубокий анализ рассказа.
В письме к Тургеневу от 4 октября 1852 года Иван Аксаков писал:
«Спасибо вам за «Муму»; я непременно помещу его в «Сборник», если только мне позволено будет издавать «Сборник» и если не воспрещено вовсе печатать Ваши сочинения. Мне нет нужды знать: вымысел ли это или факт, действительно существовал дворник Герасим или нет. Под дворником Герасимом разумеется иное. Это олицетворение русского народа, его страшной силы и непостижимой кротости, его удаления к себе и в себя, его молчания на все запросы, его нравственных, честных побуждений... Он, разумеется, со временем заговорит, но теперь, конечно, может казаться и немым, и глухим <...>».
А Сергей Тимофеевич Аксаков через три дня в своем письме, благодаря Тургенева за присылку отдельного издания «Записок охотника» с дарственной надписью, еще раз высказал свои восторги о «Муму»:
«Мы вполне оценили Ваше последнее сочинение: я предпочитаю его многим, а Константин — всем прежним сочинениям Вашим».
Полученное Аксаковым отдельное издание «Записок охотника» было встречено всей семьей восторженно и понято именно так, как хотел этого автор.
В письме к Тургеневу Иван Аксаков писал:
«Я сам перечитываю теперь «Записки охотника» и не понимаю, каким образом Львов (цензор.— Н. П.) решился пропустить их. Это стройный ряд нападений, целый батальный огонь против помещичьего быта».
Позднее Константин Аксаков в своем письме к Тургеневу указывал причину успеха «Записок охотника» почти в тех же выражениях, в каких он это сделал в своей рецензии на рассказ «Хорь и Калиныч». Вот эти строки:
«Скажите спасибо природе, охоте и русскому крестьянину, которые отвлекли Вас от Ваших «Андреев», «Разговоров» и пр. и пр. и заставили Вас писать «Записки охотника».
И, как бы подводя итог своим требованиям к писателю, тот же Константин Аксаков в письме к Тургеневу (август 1853 г.), в котором давал развернутый анализ присланного Тургеневым уничтоженного впоследствии романа, ронял знаменательную фразу:
«Общественный интерес, вот что должно быть задачей литературных произведений».
С этой точки зрения Аксаковы и принимали все новые произведения Тургенева.
Переписка Тургенева с Аксаковыми являет собою редкий пример глубокого взаимного уважения к порою весьма строгим, но всегда нелицеприятным суждениям о присылаемых друг другу только что написанных произведениях и свидетельствует о настоящей дружбе, не омраченной противоречиями, разделившими передовых людей того времени на два лагеря: «западников» и «славянофилов».
Тургенев был полон забот и о материальном успехе только что изданных С.Т.Аксаковым «Записок ружейного охотника Оренбургской губернии»: он рекомендует ему, как наиболее честного, книгопродавца Базунова и устанавливает, какое минимальное количество экземпляров следует направить в Петербург и каков должен быть размер комиссионных процентов.
Тургенев сообщал Аксаковым все литературные новости. В письме от 10 февраля 1854 года он рассказал о том, что уговорил Ф. И. Тютчева издать свой первый сборник стихов, ставший событием в русской литературе, а также извещал о том, что выправил Фету его переводы Горация.
Тургенев обращал внимание Аксакова и на Некрасова, которого в семье Аксаковых недолюбливали, и добился того, что Аксаков через некоторое время признался:
«Радуюсь, что Некрасов написал несколько хороших стихотворений. После Вашего рассказа я принимаю в нем искреннее участие».
А позднее, 7 февраля 1856 года, высказывая Тургеневу, как он тронут тем, что Некрасов зачитывается его книгой, писал:
«Посмотрю, что скажут печатные работы. Всех более интересует меня мнение Некрасова. В последних стихах его так много истины и поэзии, глубокого чувства и простора, что я поражен ими, ибо прежде не замечал ничего подобного в его стихах».
В свою очередь, Аксаков сообщал Тургеневу московские новости, и когда редакционный портфель вновь организованного М. Н. Катковым «Русского вестника» явно пустовал, Аксаков попытался помочь этому и, приветствуя Тургенева, который работал над романом для этого журнала, обратился через него к Л. Н. Толстому с просьбой тоже помочь журналу своим участием.
Правда, Аксаков скоро разочаровался в Каткове, но его характерной чертой навсегда остается готовность помочь всем литературным начинаниям.
Надо отметить поразительную терпимость с обеих сторон, несмотря на довольно горькие замечания, а со стороны Тургенева и на едкие насмешки над «славянофильской» одеждой и идеалами Константина Аксакова, проникшие даже в печать.
Как известно, в своей первой, журнальной, редакции рассказа «Однодворец Овсянников» Тургенев в лице Любозвонова зло высмеял Константина и, несмотря на свои дружеские отношения с Аксаковым, оставил это место неисправленным и в отдельном издании «Записок охотника». Надо удивляться терпимости Аксаковых, которые миролюбиво запрашивали Тургенева, как он мог оставить это место непеределанным.
«Вы могли это написать в 1847 году,— писал ему Иван Аксаков,— но теперь, для красного словца, Вы пожертвовали истиной... Мало ли что Вы тогда писали — по ошибке и недоразумению!»
Аксаковы, встретившие с восторгом «Записки охотника», позволили себе отметить замеченные, с их точки зрения, недостатки: они упрекали Тургенева в ненужных шуточках и остротах по поводу «старых девок, кислых фортепьян, рыхлых купчих, дряблых грудей и проч. и проч.». Возражали они и против специфически «орловского» наречия, которое, с их точки зрения, не передает свободной крестьянской речи, а является «копировкой, стоящей, по-видимому, больших усилий».
Припомним, что этого же мнения придерживался и Белинский.
Со своей стороны, Тургенев на просьбу Ивана Аксакова высказаться по поводу его поэмы «Бродяга» дал своему тезке довольно резкий отзыв:
«Ваш «Бродяга», любезный Иван Сергеевич, благородная, славная вещь; жаль только, что напряженность не мысли, а формы вредит иногда впечатлению. Ваши стихи имеют все качества поэзии, кроме того, тонкого, неуловимого — того запаха, которым дышит, играя, счастливая и свободная жизнь».
И снова Иван Аксаков миролюбиво ответил:
«С Вашим мнением о «Бродяге» я не только согласен, но едва ли найдется человек, менее меня довольный этим произведением».
Подобно Гоголю, ценившему безукоризненный вкус старика Аксакова, Тургенев посылал к нему на отзыв все свои новые работы. Узнав, что Н. X. Кетчер бесконечно долго задерживал передачу Аксаковым рукописи «Постоялого двора», он обещал посылать свои рукописи впредь непосредственно в адрес С. Т. Аксакова. Все письма Тургенева были полны вопросов, получили ли Аксаковы то или другое новое его произведение.
По мере углубления розни между «западниками» и «славянофилами» Тургенев в своих письмах обращался главным образом к Сергею Тимофеевичу Аксакову, с которым его сближала и общая любовь к охоте.
О значительности переписки Тургенева с Аксаковым свидетельствует следующий характерный факт. В только что законченном полном академическом юбилейном издании «Сочинений и писем И. С. Тургенева» за 1854 год, например, значится всего 40 писем Тургенева к разным лицам, из которых 11 адресовано Аксакову, а если принять во внимание, что письма эти имеют весьма близкие друг к другу номера (285, 288, 289, 291, 292, 294, 297, 312, 320, 323), то нельзя не увидеть, что в этот год главным адресатом Тургенева был именно Сергей Тимофеевич Аксаков.
Многие письма Тургенева, касающиеся творческих вопросов, сообщающие о творческих замыслах, прерываются сведениями о количестве убитой дичи, рассказывают об удачах или огорчениях, испытанных автором на охоте.
Так, в письме к Аксакову от 17 октября 1852 года Тургенев сообщал:
«А зима уже настала — и какая! Такой ранней зимы никто не запомнит. Охоту мою она отрубила, как топором. 1-го октября еще было множество вальдшнепов, 2-го они уже почти все исчезли. Я, однако, на свое ружье убил в течение нынешнего года 304 штуки, а именно — 69 вальдшнепов, 66 бекасов, 39 дупелей, 33 тетерева, 31 куропатку, 25 перепелов, 16 зайцев, 11 коростелей, 8 курочек, 4 утки, 1 гаршнепа, 1 кулика <...>. Я ездил за тетеревами в Козельск и Жиздру, за болотной дичыо — в Карачев и Епифань».
А в письме от 12—16 мая 1853 года сообщал:
«Я только третьего дня вернулся с поездки за 150 верст отсюда <...>. Я ездил стрелять дупелей в выводных болотах, лежащих между лесами вдоль берегов Десны <...>. Мы на три ружья убили в три поля 105 красной дичи — на мою долю пришлось 41. Молодая моя собака меня очень радовала — и места великолепные».
Тут же Тургенев потребовал от Аксакова, чтобы он непременно переиздал свою книгу, и написал, что гордится тем, что «отчасти был причиною скорейшего на печатания» книги.
В этом же письме находим и замечательные описания природы. Нельзя удержаться, чтобы не привести их, так как они определяют вообще характер этой замечательной переписки.
«Погода у нас теперь стоит <...> удивительная — я не помню такой свежей и юной зелени. Все ликует — другого слова употребить нельзя. Вчера мы ходили вдоль осинового леса со стороны тени, вечером; солнечные лучи забирались с своей стороны в глубь леса и обливали стволы осин таким теплым светом, что они становились похожи на стволы сосен; а листва их почти синела — и над нею поднималось бледно-голубое небо, чуть обрумяненное зарей. Эта картина была удивительна — ее словами передать невозможно — Калам * бы ее схватил своею кистью <...>».
Любопытно отметить, что отрывок этот почти целиком был использован Тургеневым позднее в романе «Отцы и дети».
В письме от 29 июня того же года писатель жаловался:
«<...> сегодня Петров день — а я дома! Что прикажете делать? Обе суки мои в пустовке — да и мне вчера поставили пиявки...».
И почти в каждом письме запрашивал Аксакова, получил ли он рукопись «Постоялого двора», так как с нетерпением ждал от него отзыва.
Получив после долгих приключений повесть «Постоялый двор», Аксаковы дали наконец свой отзыв:
«Задумана глубоко и ведена с такою разумною мерою,— писал Тургеневу 10 марта 1853 года Аксаков,— какую можно встретить у самых талантливых писателей <...>. Это — русские люди, русская драма жизни, изображенная русским талантом».
А на другой день, И марта, сообщал, что еще раз выслушал «Постоялый двор», и в новом письме дал развернутый анализ повести:
«Написать такую повесть, создать Акима или — все равно — уметь отыскать его между другими, понять, оценить и возлюбить ого — не только великая литературная и общественная заслуга, по и личный нравственный подвиг, дело души».
* А. Калам — швейцарский живописец.— Прим. авт.
Надо только удивляться бесконечной внимательности Аксакова, который не только два дня подряд слушал чтение повести, но и спустя несколько дней снова перечитал ее и написал в своем новом письме к Тургеневу знаменательные строки:
«Видно, это такая вещь (глупое слово!), которая что дальше, то входит глубже».
И Тургенев сумел оценить внимание Аксакова; 2 апреля 1853 года в письме к нему он писал:
«<...> в Ваших словах я не похвалы себе вижу, а поощрение, ругательство в том, что я не сбиваюсь с дороги,— и это меня радует и подкрепляет <...>. Ваша оценка каждого отдельного лица в «Постоялом дворе»,— милый С. Т., меня просто возгордила,— стало быть, подумал я, я не напутал, коли С. Т. так верно понял все, что я хотел сказать».
Но вот в «Современнике» (1855, №11) появился «Постоялый двор», изуродованный цензурой... И Аксаковы, считавшие эту повесть лучшим из всего, что написал до этого времени Тургенев, были совершенно убиты тем, что в угоду цензуре автор превратил крепостного Акима в вольноотпущенного, уничтожив этим весь антикрепостнический запал повести и лишив драму острого социального смысла.
С негодованием, с душевной болью писал Сергей Тимофеевич Тургеневу:
«Не могу утерпеть, чтоб не сказать Вам правду: Вы просто срезали меня, напечатав «Постоялый двор» с такими изменениями, которые уничтожают мысль...».
Но, несмотря на частую критику, Аксаков настойчиво звал Тургенева к себе в подмосковную усадьбу Абрамцево, где обещал «зачитать до обморока», огорчался, что он так долго не может собраться, и бесконечно был счастлив, когда наконец в мае 1854 года Тургенев на несколько дней приехал погостить к нему. Об этом первом приезде сохранились воспоминания Д. М. Погодина, сына известного историка:
«Во время моего пребывания в Абрамцеве сюда поджидали Ивана Сергеевича Тургенева; и вот в один, действительно прекрасный день, погромыхивая колокольцами, подкатила четверка ямских в коляске, и из нее вышел молодой еще совсем человек <...>. Нужно ли говорить, какое обаяние одно только имя Ивана Сергеевича произвело на нас, молодежь, как мы зачитывались его произведениями и знали их чуть ли не наизусть, а тут он сам живой <...>. В то время Иван Сергеевич был очень красив: высокого роста, хорошо сложенный, статный, с прелестными голубыми глазами, наивыразительным лицом <...>. Голос его был мягок и оттенял малейшие движения чувств».
Сергей Тимофеевич был искренне рад приезду Тургенева: с увлечением знакомил гостя со своими новыми произведениями, жадно слушал литературные новости, вел беседы на охотничьи темы, пытался приобщить Тургенева к рыбной ловле и был уязвлен в своем самолюбии, когда он, опытный рыболов, вытаскивал лишь мелкую рыбешку, а Тургенев вытащил крупную щуку.
Но семейству Аксаковых Тургенев не понравился. Верховодом в этом неприятии известного писателя была старшая дочь Аксакова — Вера Сергеевна, которая не могла простить Тургеневу не столько его «западничества», сколько его отношения к религии и к семейству Виардо.
В ее очень интересном дневнике (СПб., 1913) имеются следующие строчки, записанные после второго посещения Тургеневым Абрамцева в январе 1855 года:
«Я не хотела даже выходить на это время (я и в первый раз, когда был у нас Тургенев, не выходила из своей комнаты...)».
Но приезд А. С. Хомякова с Гильфердингами — отцом и сыном заставил ее все же показаться перед гостями.
Иван Сергеевич Аксаков, которому отец сообщил о первом приезде Тургенева в Абрамцево, запрашивал в письме от 7 июня 1854 года:
«Вы пишете, милый отесенька, что Вас на пять дней захватил Тургенев. Так он был у Вас? Что же, как его нашли у нас? <...>. Вы так мало о нем говорите, что как будто им не совсем довольны».
На это Сергей Тимофеевич отвечал:
«О Тургеневе писать не уместно. Как добрый человек, он понравился нам, то есть некоторым. Но как его убеждения совершенно противоположны и как он совершенно равнодушен к тому, что всего дороже для нас, то ты сам можешь судить, какое он оставил впечатление. Впрочем, по моей веротерпимости, это не мешает мне любить его по-прежнему».
Однако некоторый холодок явно проявился между семейством Аксаковых и Тургеневым после его посещений Абрамцева, это явно сказалось на их переписке, которая начиная с 1855 года стала постепенно замирать. Но когда Лев Николаевич Толстой передал желание Тургенева возобновить переписку, Аксаков с радостью ответил Тургеневу пространным, глубоко принципиальным письмом, в котором 20 декабря 1857 года, в преддверии освобождения крестьян от крепостного права, писал:
«<...> мне хочется убедить Вас, что Вы должны немедленно воротиться в Россию. Мы переживаем теперь великое время. Важность событий требует, чтобы каждый русский, образованный и благонамеренный человек был на своем месте, не в качестве помещика (что также весьма недурно), а в качестве члена общества <...>. Корабль тронулся, и у нас закружилась голова. <...> Нельзя жить на чужой стороне, когда решается судьба родины».
Какие замечательные слова!
В семье Аксаковых все сознавали необходимость освобождения крестьян с землей. Строки из письма Ивана Аксакова к родителям еще в 1849 году подтверждали эти убеждения семьи:
«Помещики непременно должны понести правомерный убыток при эмансипации крестьян за то, что целые столетия пользовались безобразными правами над собственностью и лицом крестьянина. Душа моя говорит мне, что крестьянин, обрабатывающий землю, крестьянин, для которого она единственная мать и кормилица, более меня имеет на нее прав».
А общественный деятель, экономист и впоследствии академик В. П. Безобразов в 1857 году опубликовал в «Русском вестнике» свое известное письмо к С. Т. Аксакову, в котором писал:
«Вы не ждали появления светлой полосы на горизонте, чтобы всею Вашею душою стремиться к тому краю неба, где должно было взойти новое солнце над судьбами народа. Вы давно, не слушая, что делалось вокруг, призывали это солнце».
И если с сыновьями Аксакова Тургенев расходился во взглядах, то какая-то внутренняя теплота отношений между стариком и Тургеневым сохранялись до конца жизни Сергея Тимофеевича.
Любопытно, что именно патриархальной семье Аксаковых доверил Тургенев свою любовную мечту о семейной жизни, так как в это время переживал роман со своей родственницей О. А. Тургеневой, и именно об этих его мечтах во время посещения им Абрамцева в мае 1854 года Аксаковы гадали на картах, которые предсказали неудачу...
В письме из Петергофа 7 августа 1854 года Тургенев сообщал Аксакову о неудачной развязке своего романа:
«Я вам не писал о тех планах, которые у меня были в голове во время моего пребывания в Абрамцеве, потому что все эти планы упали в воду — карты сказали правду».
В ответ на это интимное признание Аксаков отвечал:
«Итак, карты сказали правду! Я не поверил им и ожидал решительно другого результата. Да будет все к лучшему для Вас! Желаю этого сердечно, искренно».
Можно представить себе, как были огорчены Аксаковы провалом намечавшейся женитьбы Тургенева.
В письме из Петербурга 7 января 1859 года Тургенев сообщал, что послал через Фета Аксакову свой последний роман «Дворянское гнездо» в расчете на «откровенно и бесцеремонно высказанное мнение о нем».
Жаль, что мы не знаем отзывов семейства Аксаковых об этом романе, тем более что есть все основания предполагать, что наблюдения Тургенева за жизнью женской половины семьи Аксаковых дали возможность создать ему облик Лизы Калитиной.
Еще в письме от 22 декабря 1857 года к графине Ламберт Тургенев писал об этом романе:
«Я теперь занят другою большой повестью, главное лицо которой — девушка — существо религиозное. Я был приведен к этому лицу наблюдениями над русской жизнью».
И как последнюю дань внимания Тургенева к старику Аксакову следует рассматривать его письмо от 31 марта 1859 года к родственнице Аксаковых Варваре Яковлевне Карташевской, в котором он описывает свое посещение больного Аксакова незадолго до смерти.
«Я в Москве,— писал Тургенев,— заезжал к Сергею Тимофеевичу: он очень мучится и еще более мучит своих, особенно Константина Сергеевича, на которого надивиться довольно нельзя: самоотверженность его превосходит всякое вероятие. Сергей Тимофеевич еще долго промучится... выздороветь ему едва ли возможно,— разве весной повезут его в более теплый климат...»
С.Т.Аксаков прожил немногим более месяца — 30 апреля 1859 года он скончался.
Но навсегда оставшееся у Тургенева теплое чувство заставило его много лет спустя, в 1878 году, снова посетить Абрамцево, принадлежавшее тогда Савве Ивановичу Мамонтову, чтобы, по свидетельству современника, «вновь увидать ту узкую, извилистую речку, на берегу которой он с автором «Семейной хроники» предавался уженью рыбы, тот дом, где проживала тесно сплоченная, дружная патриархальная семья... где на старом аксаковском пепелище водворились новые люди, новая жизнь...»
Н.П.Пахомов